Лекция 2: Операции НАТО по поддержанию и укреплению мира

  • 23 Jul. 2008
  • |
  • Last updated 11-Jan-2012 15:19

Меня зовут Эва Грасс, я работаю здесь, в институте европейских исследований, научным сотрудником, и с удовольствием представляю вам Джейми Ши, директора управления политического планирования в НАТО – он прочтет вторую лекцию из запланированных шести, посвященных деятельности НАТО. Речь пойдет о действиях НАТО по поддержанию и укреплению мира. Джейми, вам слово.

Эва, большое спасибо. Очень приятно видеть вас, дорогие студенты, когда в Брюсселе стоит жаркий день, и за пределами этого здания, без сомнения, много интересного. Но у меня есть достоверная информация из бюро погоды – после моей лекции за окном будет все еще тепло. И будем надеяться, что, сидя здесь, много вы не потеряете. Короче, я рад вас видеть.

Как сказала Эва, сегодня я хотел бы поговорить о роли, с какой в наши дни вы да и народ вообще ассоциируют НАТО. Нынешнее НАТО – это отнюдь не коллективная оборона, не старая традиционная схема, когда мы ждали, что на нас нападет некий обладающий превосходящими силами противник. Сегодня Альянс – это идеальный организатор экспедиционных миссий далеко за пределами его территорий. Поначалу это были Балканы в 1990-е годы, а сегодня мы выдвинулись еще дальше – в Афганистан, Ирак, Пакистан, в другие страны. Парадоксально, но факт – сегодня в большинстве случаев НАТО получает признание за свои действия не внутри Европы, а за ее пределами.

Несколько десятилетий назад, когда в НАТО еще только набирались опыта, тогдашний генеральный секретарь, бельгиец Поль-Анри Спаак сказал: Альянс должен поставить памятник Иосифу Сталину во всех городах и деревнях на территории НАТО. Он имел в виду, что подлинным отцом Альянса был именно Сталин, потому что НАТО основали именно в ответ на действия Сталина после Второй мировой войны.

Впрочем, уважаемые слушатели, я ни в коем случае не хочу сказать, что мы в НАТО должны воздвигнуть памятник Слободану Милошевичу. Когда в мае 1999 года гаагский трибунал против лиц, совершивших военные преступления, вынес ему обвинительный приговор, пожалуй, самое большое облегчение испытали именно союзники по Альянсу.

Но давайте зададим себе вопрос: не будь Слободана Милошевича, может быть, Альянс, после завершения холодной войны, и не взял бы на себя новые функции по поддержанию и укреплению мира? Или взял бы, но на это ушло бы больше времени? В любом случае, этот процесс протекал бы по-другому.

Именно распад Югославии дал НАТО возможность показать, как военная структура с интегрированными штабами, оперативными процедурами, стандартизированным оборудованием, совместными штабами, как вся эта махина, выстроенная с целью противостоять Советскому Союзу в годы холодной войны, может быть применена с пользой для решения новых проблем в сфере безопасности. Ты уже не ждешь, когда проблема придет к тебе -ты идешь к ней сам.

Этот процесс начался постепенно и развивался поступательно. Попробуем его восстановить и разобраться, что же именно произошло.

Мы начали с эмбарго на Адриатике, которое было наложено советом безопасности ООН, чтобы остановить приток оружия и военного снаряжения в бывшую Югославию. Мы надеялись, что если перекрыть доступ оружия в зону конфликта, удастся остановить сам конфликт. По крайней мере, у НАТО была возможность направить на Адриатику свои военно-морские международные подразделения и контролировать деятельность торговых судов.

В 1992 мы установили в небе над Югославией бесполетную зону, что означало патрулирование воздушного пространства с использованием системы АВАКС, чтобы не позволить сербам бомбить наземные гражданские мишени с воздуха.

Затем в 1993 году мы сделали следующий шаг… Надеюсь, этот цвет подойдет… Похоже, нужно что-то получше, может быть, красный? Уверяю вас, тут нет никакой символики. Нет, красный еще хуже, попробуем зеленый – все цвета радуги надо перепробовать, прежде чем добьешься результата… Что ж, сегодня наш цвет – зеленый. Итак, мы перешли к поддержке с воздуха, задействовали реактивные самолеты – чтобы при необходимости вмешаться для защиты наземных подразделений ООН UNPROFOR, если на них будет совершено нападение, и если ООН

– командование этих подразделений -попросит о помощи подобного рода.

Затем на повестке дня возникла экстренная эвакуация. Идея заключалась в следующем: разместить наши войска по соседству с Боснией, чтобы они могли войти туда мгновенно, если подразделения ООН UNPROFOR, против которых все чаще совершались агрессивные действия – например, в Сребренице, потребуется оттуда вывести в экстренном порядке.

Наконец, как вы помните, когда в 1995 году Боснийский конфликт практически завершился, после второй бомбардировки рынка в Сараево, приведшей к серьезным потерям среди гражданского населения, мы были вынуждены провести воздушную кампанию под названием «Обдуманная сила». Она длилась около десяти дней и вылилась в серию ударов с воздуха по топливным хранилищам, складам со снарядами, принадлежащим боснийским сербам... Эти потери стали одним из факторов – хотя и не единственным, -которые в конечном итоге заставили стороны прекратить боевые действия и сесть за стол переговоров.

Вслед за этим, разумеется, последовала крупнейшая операция НАТО – в рождество 1995 года в Боснию вошли шестьдесят тысяч военных, чтобы воплотить в жизнь мирное соглашение, названное IFOR: Силы по выполнению Соглашения (когда надо выдумывать названия для наших операций, выясняется, что нам в НАТО не хватает фантазии). Эта структура позже превратилась в SFOR – Стабилизационные силы.

Несколько лет спустя вмешательство подобного рода имело место уже в Косово. Прежде всего, это все та же идея эвакуации войск – на сей раз, в поддержку наземной миссии ОБСЕ в Косово. Как известно, в 1999 году мы провели воздушную кампанию, которая длилась 78 дней – было нанесено несколько ударов с воздуха по некоторым целям в Косово и в других местах бывшей Югославии, чтобы заставить Милошевича пойти на эффективное прекращение огня и на политическое решение вопроса. Наконец, мы задействовали мирные силы по выполнению соглашения – на сей раз, они назывались KFOR, - как известно, шестнадцать тысяч военных и сейчас выполняют там свои обязанности.

Чем ситуация в Косово отличается от боснийской? Думаю, здесь есть нечто, чрезвычайно важное для будущих операций: силы НАТО в том числе используются и для проведения гуманитарных операций. Во время воздушной кампании в Косово мы помогали строить временные лагеря для беженцев в бывшей югославской республике Македония и в Албании – чтобы помочь справиться с потоком беженцев, оказать экстренную помощь, обеспечить необходимые поставки, накормить и напоить людей и так далее.

08:20 В то время отношение к этой деятельности было спорным – ведь существуют ведомства по оказанию гуманитарной помощи, комиссия ООН по вопросам беженцев, и нас спрашивали: а должны ли этим заниматься военные? Мы вовсе не пытались оставить гражданские структуры без работы, но дело в том, что именно военные могли быстро развернуть инженерные подразделения, построить нужные сооружения – быстрее, чем это сделали бы гражданские.

Так у НАТО возникла новая роль – поставки для оказания помощи при определенных обстоятельствах, впоследствии эта роль была реализована, например, в Пакистане, когда в 2005 году Альянс послал туда подразделение быстрого реагирования – помочь в связи с землетрясением в Кашмире.

Куда я клоню, рассказывая об этих разных операциях? Прежде всего, хочу выявить позитивную сторону деятельности НАТО – Альянс доказал, что может использовать свои военные ресурсы с определенной долей разнообразия. Наши ресурсы первоначально предназначались для ведения боевых действий с участием тысяч единиц танковой и артиллерийской техники, самолетов и вертолетов, и вот оказалось, к удивлению многих, что эти ресурсы можно приспособить для выполнения довольно широкого спектра задач, не только в последовательном режиме, но и одновременно, если того требуют обстоятельства(?)

Чрезвычайно важна и быстрота перехода от операции одного типа – воздушная кампания – к операции другого типа – реализация плана. Или переход от операции по выводу подразделений к реализации плана. Такой подход позволяет решать много разных задач с помощью одного боевого подразделения, при условии – и это второй важный момент, -что задачи эти соответствуют проверенным временем принципам НАТО. Имеется в виду, что вы располагаете стандартным снаряжением, у вас – взаимозаменяемые боевые единицы, вы действуете исходя из общей доктрины и методов, вы располагаете структурой по планированию, способной быстро подготовить вас к решению поставленной задачи. Подразделения конфигурируются так, чтобы решить именно конкретную поставленную задачу, у них есть четкие и внятные правила по ведению действий, поэтому они готовы взять власть в свои руки сразу же.

Безусловно, участие НАТО в подобных операциях после завершения Холодной войны объясняется не только тем, что Альянс стал искать для себя новую роль – просто на мировой арене возник большой спрос на подобные мощные военные подразделения, способные выполнять миротворческую миссию. Я вспоминаю встречу с Бутросом Галли в 1994 году в Нью-Йорке, когда он с большим сожалением говорил: надо было, чтобы первыми в Боснию вошли подразделения НАТО, а уже потом -ООН, а случилось наоборот – впереди в этом конфликте оказалась структура, которая была существенно слабее натовской, гораздо хуже оснащена, хуже управлялась. А шестьдесят тысяч военных НАТО подключилось уже потом, когда мир был нарушен.

По поводу того, насколько политически верно была проведена боснийская кампания, можно спорить, и я первый готов признать, что ошибки были совершены. Но по результатам той встречи с Бутросом Галли явственно следовало: в ООН считают, что существуют определенные обстоятельства, когда для решения задачи необходимо привлечь организацию, подобную НАТО, с солидными возможностями. Результат будет лучше – Европейский союз самостоятельно такого не добьется. Бутрос Галли тогда сказал: «Там, где ООН движется со скоростью шесть миль в час, НАТО может покрывать шестьдесят миль в час -именно это нам и требуется». Это было началом более тесного сотрудничества между двумя институтами в сфере безопасности – теперь наши организации обращаются друг к другу, чтобы получить дополнительные требуемые мощности. Причем, такая деятельность осуществляется в самых разных точках земного шара, например, в Афганистане – там диапазон операций НАТО существенно расширился.

Еще одно обстоятельство, благодаря которому подобные операции стали возможны: решения принимались советом североатлантических стран, группой представителей своих стран в НАТО, которые одобряли планы, соответствовавшие политической платформе их стран. Почему это так важно? Потому что при определении масштаба миссии место за столом переговоров было у всех, мы проявляем при этом достаточную гибкость. Некоторые союзники, например, Германия, в 1993 году отказались от выполнения ряда задач – речь шла о морском эмбарго, -потому что, как нам было сказано, операции по их выполнению шли бы в разрез с конституцией Германии. Поэтому «нет налогообложения без представительства», каждый по-своему контролирует выполнение поставленной задачи.

Думаю, в частности, именно поэтому НАТО удается вести столь долгосрочные миссии. Девять лет в Боснии, почти десять лет в Косово, с 2003 года – в Афганистане. И ни один из союзников не отказался от взятых на себя обязательств. С коалициями желающих дело обстоит несколько иначе, а ведь они были чрезвычайно популярны еще несколько лет назад, когда, как вы помните, по ту сторону Атлантики прозвучала мысль: в зависимости от задачи формируется коалиция, а не наоборот.

Мне кажется, что сегодня коалиции желающих разочаровали многих, а причина одна: такие коалиции не предполагают политического участия стран для решения поставленной задачи в той степени, какую предполагает НАТО – давно сложившаяся организация.

Если имеешь дело с одной страной, очень легко сказать: я ухожу. Но сказать двадцати пяти союзникам, что ты оставляешь их и отказываешься от выполнения поставленной задачи – это практически невозможно. Согласен, у НАТО уходит много времени на определение диапазона действий -но как только задача поставлена, как только миссия начинает работать, структура действует надежно.

Еще один важный момент – нам быстро приходится подстраиваться под обстоятельства и переходить к решению более «земных» задач. Поначалу мы утверждаем, что решать «гражданские» задачи, разумеется, не будем, но обстоятельства заставляют проявлять гибкость. Конечно, если воинские подразделения уже развернуты, как откажешься защищать зону военных преступлений, где должен собирать материалы международный трибунал? Очень трудно отказать в помощи, когда речь идет о восстановлении линий электропередач и железнодорожных веток. Сначала мы заявили, что не будем брать под арест военных преступников за исключением случая, когда мы на них наткнемся. Эта политика никогда не представлялась мне убедительной. В качестве представителя НАТО мне тогда не без смущения приходилось объяснять: почему, раз мы берем военных преступников под арест, только если натыкаемся на них, мы послали представителей Британских секретных разведывательных служб со специальной миссией в некое Богом забытое место, где они постучали в чью-то дверь и произвели арест?

Но, в конечном итоге, я рад, что мы это сделали – не только потому, что доверие к нам возросло, просто заставить этих военных преступников предстать перед судом в Гааге по-другому не представлялось возможным. Опять же процесс развивается постепенно, независимо от того, что вы говорили в его начале. Действительность такова, что если вы заполняете вакуум военными, а потом используете их для выполнения гуманитарных функций – если это необходимо для процесса стабилизации, -значит, так тому и быть. Я даже помню, как провел интересный день в обществе английских «Зеленых курток» в Приштине, в Косово, в 1999 – они доставляли горячее питание пожилым сербам, которые тогда были заточены в своих квартирах в центре Приштины. Не сделай этого мы – силы НАТО, -этим людям пришлось бы выйти из дому и оказаться в крайне неприятной ситуации (....).

Наконец, я думаю, что на сложившуюся кризисную ситуацию НАТО сумело отреагировать достойным образом. Можно сказать, что мы импровизировали и учились на ходу, но это было лучше, чем заранее изобретать для себя некие теоретические роли.

Когда в 1992 году начались события в Боснии, мы безуспешно обсуждали планы, которые позволили бы нам поддержать миссию ОБСЕ «Зеленые шлемы». В то время в ОБСЕ велись дебаты по поводу того, проводить ли им собственные миротворческие операции, или следует обратиться в НАТО за помощью в вопросах логистики, учебы и так далее. Эти переговоры были сплошным топтанием на месте. И вдруг развалилась Югославия, и ООН обратилась к нам за помощью в связи с эмбарго… То есть, политику определил кризис.

Один французский дипломат очень жаловался: вот, мол, на практике все получилось, а если бы сначала подошли с теоретическими мерками, могло бы и не получиться. Наши действия едва ли вписывались в рамки картезианской логики, но именно благодаря им НАТО удалось выйти на новый уровень решения задач. Кризис помог собрать кубик Рубика, связать теорию с практикой.

Но мы извлекли серьезные уроки – не всегда приятные. Я уже сказал – мы учились на ходу, часто действуя в соответствии с известными словами Уинстона Черчилля о Соединенных Штатах: «Они делают то, что нужно, лишь когда прочие альтернативы исчерпаны». Вот и мы, в Альянсе, шли таким же путем, по дороге совершая ошибки.

Что же это за ошибки? Во-первых, необходима четкая структура политического управления. Представители моего поколения, которые стали свидетелями распада Югославии, помнят эти трудные дни: у нас было определенное соглашение с ООН, и чтобы провести военную операцию, надо было испрашивать разрешения у ООН. Получалось двоевластие, кто принимает окончательное решение – ООН или НАТО, было непонятно. И когда одна из этих организаций хотела сделать решительный шаг, другая возражала. В результате вся деятельность была парализована, что – об этом нельзя не сказать – сильно подорвало возможности НАТО по оказанию поддержки с воздуха.

Можно точно сказать – из нашего военного участия мы не извлекли тех политических дивидендов, на которые рассчитывали, именно в связи с усложненной и даже парализующей системой командования. Это урок номер один.

Урок номер два – нельзя, как выражаются эксперты, одновременно проводить в жизнь параграф шесть и параграф семь. Командующий из Великобритании Майкл Роуз как-то сказал, что либо вы ведете наземные миротворческие операции и поддерживаете нейтралитет, либо вмешиваетесь, поддерживая только одну из сторон, потому что вы приняли четкое решение: одна сторона – агрессор, другая – жертва агрессии. Но делать то и другое одновременно нельзя! Ав 1990-е годы в Боснии случалось так, что мы поддерживали «классическую» наземную миротворческую операцию ООН, в которой были задействованы войска многих союзных государств, при этом мы же пытались проводить воздушную кампанию, направленную преимущественно против боснийских сербов. А ведь эти два мандата были взаимоисключающими! В итоге сербы брали в заложники солдат ООН, и было практически невозможно наносить удары с воздуха. А потом последовала Сребреница – кровавая резня в июле 1995 года, -когда это противоречие привело к жутким и катастрофическим последствиям.

Думаю, этот урок мы тоже усвоили: прежде чем задействовать свои военные подразделения, нужно внятно поставить политическую задачу – чего ты хочешь добиться? И если налицо политическая непоследовательность, сами военные существующую проблему разрешить не могут.

Далее, нам стало ясно: чтобы задействовать НАТО, необходимо единство цели на всем трансатлантическом пространстве. А если европейцы ставят перед собой одни задачи, а североамериканцы – другие, успеха не будет. Помню, в 1994 году в НАТО приехал Уоррен Кристофер, тогдашний государственный секретарь США, и сказал следующее: «Босния для нас важна, но НАТО – важнее». Смысл сказанного заключается в том, что ради единства НАТО США готовы изменить свою политику и, соответственно, американцы взяли на себя обязательство участвовать в наземной операции. Именно это решение позволило провести в жизнь миротворческие миссии IFOR/SFOR. Очень трудно посылать куда-то подразделения НАТО с определенной миссией, если американцы и европейцы не пришли к общему знаменателю.

Уяснили мы для себя и вот что: совершенно необходима военно-политическая стратегия. Нельзя посылать куда-то войска, если ты плохо представляешь, чего с их помощью хочешь добиться – помимо просто прекращения боевых действий в регионе. Так не раз случалось во многих точках земного шара, например, отправка войск на Кипр в начале 60-х годов – войска разводят воюющие стороны, бои прекращаются, и тема уходит из каждодневных репортажей CNN – но мы не должны полагать, что проблемы больше не существует. Ведь проблема остается. Мир – это не просто отсутствие войны, не просто прекращение боевых действий. Необходим поиск политического решения, ваше военное участие должно быть связано с некой политической стратегией, необходимы какие-то точки отсчета, подлежащие измерению оценки, пути разрешения проблемы в целом. В противном случае ты не можешь определить, куда ты движешься -вперед или назад, можно ли говорить об успехе на каждодневной основе. Что в твоей деятельности перевешивает: минусы или плюсы? Ты просто не в состоянии на этот вопрос ответить. И тебе нужна реалистическая стратегия: чего мы можем добиться, беря на себя такие-то обязательства? Конечно, лучше разработать эту стратегию заранее, до введения войск, и ничего не изобретать по ходу дела.

Еще один усвоенный нами урок: важно задействовать силы адекватного уровня. Успех на Балканах сопутствовал нам в большой степени потому, что плотность наших войск по отношению к местному населению была весьма высокой. В Боснии поначалу - 60 000 военных. Если говорить о войсках KFOR в Косово: 36 000 на очень маленькой территории – меньше Бельгии. Эта высокая плотность гарантировала высокий уровень безопасности, люди чувствовали себя спокойно и могли заниматься восстановительными работами. Сегодня в Афганистане дело обстоит куда сложнее – ведь он в двадцать пять раз больше Боснии, а наших войск там меньше, чем было в Сараево в 1995 году. На то, разумеется, есть свои политические причины, на которых я остановлюсь позже. Но от количества зависит многое. Поэтому потребность в войсках нужно удовлетворять не на 40%, не на 60%, а на 100% - тогда операция будет завершена успешно.

Наконец, нам стало ясно, до какой степени важны стратегические коммуникации. На примере воздушной кампании в Косово мы поняли: если НАТО считает, что такие-то действия верны и оправданны, это еще не означает, что именно так считает и общественное мнение. Косовская воздушная кампания была проведена идеально, в самом НАТО общее мнение было таково, что мы действуем правильно, а за пределами НАТО велись серьезнейшие дискуссии по поводу международного права, знаменитого «сопутствующего ущерба» -все помнят, что этот термин получил широкое хождение в контексте этого конфликта. Обсуждались также нравственная сторона интервенции, роль мандатов ООН, фактор легитимности, нацеленность политики, и мы быстро поняли: никакая военная кампания долго не протянет, если общественное мнение настроено против вас, отсюда важность стратегических коммуникаций, умение работать с общественностью, доносить до нее свою идею, даже перед лицом враждебной пропаганды с другой стороны. Речь отнюдь не идет о каком-то вспомогательном и дополнительном средстве, к которому ты обращаешься, когда твоя PR-кампания терпит первый крах. Ваш медийный механизм должен работать в отлаженном режиме с самого начала.

Таковы некоторые основные выводы, сделанные нами. Что же представляет собой нынешняя роль НАТО, как организации при международном сообществе, которая призвана стабилизировать ситуацию во вновь созданных государствах или кризисных регионах земного шара? Безусловно, многое из того, о чем я сейчас говорил, имеет отношение к нашей наиболее проблемной на сегодняшний день миссии – к Афганистану.

Прежде всего, надо уяснить вот что: военные – это необходимое условие для успеха, но отнюдь не единственное. Без армии успеха не добиться, но если в вашем распоряжении только армия и больше ничего – успеха не будет. Вам нужна долгосрочная стабильность, а это возможно при экономическом развитии, нормальном управлении, борьбе с наркотиками и коррупцией. Военные этим не занимаются. Военным под силу создать пространство стабильности, в котором можно дышать, и где возможны усилия по реконструкции. Людям нужно обеспечить безопасность для подобной деятельности, чтобы они занимались восстановлением с желанием и охотой, чтобы были готовы взять на себя ответственность за дальнейшие события в своей стране. Стабильность без развития – это тоже никуда не годится. В такой ситуации люди начинают смотреть на тебя, как на оккупационные войска, а это всегда опасно: через какое-то время люди перестают видеть то хорошее, что ты для них делаешь, они даже готовы обвинять тебя в том, что последствия, на которые они рассчитывали после заключения мира, не наступают.

Итак, мы в НАТО приняли для себя золотое правило: подход к проблеме должен носить комплексный характер.

Это теперь наша мантра – надо работать в сотрудничестве с другими организациями. Когда кто-то тебя поддерживает, результат оказывается лучше. В одиночку хороших результатов не добьешься. Казалось бы, понятно, но на практике все обстоит не так просто, ведь одно дело – говорить о комплексном подходе теоретически, и совсем другое – воплотить такой подход в жизнь. Что же здесь мешает?

Прежде всего – вопрос координации по времени. Сначала в зону действий вступают военные, и может пройти очень много времени, прежде чем станет возможным появление там различных гражданских ведомств. Особенно, если они рассчитывают на полную безопасность, а в таких странах, как Афганистан, в ближайшем будущем такая безопасность практически недостижима – к моменту прихода гражданских. Военные вынуждены рисковать, иногда приходится рисковать и сотрудникам гуманитарных служб. Конечно, уровень риска должен быть приемлемым, но он все равно остается.

Второе. У военных период мобилизации не занимает много времени. Солдат найти легко. Куда сложнее правительственным ведомствам найти гражданских лиц, которые, если так можно выразиться, каждый день ходят на свою работу, их не привлечешь к участию в миссии так быстро, как солдат.

Дальше – у гражданских организаций есть свои приоритеты. Допустим, ваша негосударственная организация занимается беженцами. Деньги вам поступают, когда вы отправляете беженцев обратно, то есть, вы их переселяете, хотя, возможно, переселение беженцев – вопрос менее важный, чем организация выборов или продвижение каких-то других программ. Очень трудно убедить разные организации в существовании общего набора приоритетов: сначала действуете вы, потом вы, потом наступает ваш черед, потом -ваш. Часто требуется, как выражаются американцы, «крутой» -мощный политический тяжеловес. Время от времени мы видим их в разных уголках земного шара, например, Серджио Виера ди Миело в Восточном Тиморе, лорд Эшдаун в Боснии, Ибрахим Рамини на начальном этапе в Афганистане – это яркий и искусный политик, способный убедить людей работать сообща и преодолевать бюрократические препоны и собственный эгоизм. Подобные действия, само собой, ожидаются и от нового посланника ООН в Афганистане, господина Кая Эйде.

Но проблема спонтанного развертывания на театре действий – это далеко не все. Комплексный подход означает, что все участники проекта: НАТО, ЕС, Всемирный банк – заранее готовят свой план, который отражал бы планы других участников проекта и показывал бы объем привлекаемых ресурсов. Если мы в НАТО, уважаемые дамы и господа, готовим военный план, желательно знать заранее, займется ли ЕС, скажем, переподготовкой полицейских структур, или эту обязанность предстоит взять на себя нам. Готов ли Всемирный банк вложить средства в переоборудование плотины Каджаки для обеспечения энергоснабжения, если в этой зоне нам предстоит провести военную операцию – чтобы повысить уровень безопасности. В давние времена моей учебы в Оксфорде был такой лозунг: «спонтанное – значит, обманное». Конечно, спонтанность в жизни порой необходима, но уж слишком много времени у нас уходит впустую. В 2009 году беремся за то, что следовало провести еще в 2003. Жуткие потери времени. А за это время талибан перестраивается, иначе группирует свои силы и в состоянии оказать нам более серьезное противодействие, при этом население теряет веру в светлое будущее. И мы просто не можем позволить себе роскошь – снова ссылаюсь на Черчилля -«делать то, что нужно, лишь когда прочие альтернативы исчерпаны».

Естественно, мы должны внимательно следить за тем, как международные организации взаимодействуют друг с другом. Об этом поговорим на следующей лекции, будем считать, что сегодня я просто подбросил вам приманку. Со всей очевидностью нам следует избегать того, что я называю «стратегической шизофренией» -это когда у одной организации свои задачи и приоритеты, а у другой – свои, причем, одни отличаются от других весьма существенно. К примеру, двадцать одна страна в НАТО обсуждает вопрос Афганистана в самом приоритетном порядке, но та же самая двадцать одна страна в Европейском Союзе или другой международной организации не обсуждает Афганистан вообще. Мы в наших странах должны быть последовательны в отношении наших приоритетов, эти же приоритеты должны отражаться в деятельности международных организаций. Нельзя ставить перед собой совершенно разные задачи, типа «если вы – здесь, я буду там. Вы прославляете себя здесь, а я прославлю себя там». Нельзя делать все, нельзя быть везде – необходим общий набор приоритетов.

Еще одно важное обстоятельство – наши партнеры. Сегодня в Афганистане присутствует тринадцать стран-партнеров. Некоторые из них посылают больше войск, чем страны НАТО, и роль этих партнеров возрастает – в военном плане, в плане политической легитимности, в плане распределения нагрузки. Вполне естественно, можете себе представить: если эти страны все активнее участвуют в операциях под эгидой НАТО и посылают своих солдат на линию огня, они хотят участвовать в процессе принятия решений, консультациях, разработке стратегических планов. Нам в НАТО следует раскрыться, чтобы эти страны чувствовали себя не второразрядными гражданами (готов повторить: нет налогообложения без представительства), а равными партнерами. Разумеется, в долгосрочном плане такая политика не может не сказаться на эволюции НАТО. Возможны очень интересные последствия, если мы будем привлекать к проведению самых деликатных операций страны, не входящие в НАТО – исходя из того, что они готовы выделить в наше распоряжение.

Это также означает, что мы не можем во всех случаях рассчитывать на так называемое положение о «серебряной пуле». Источник этого выражения – фраза, которую использовал Уэс Кларк, бывший главнокомандующий ОВС НАТО в Европе, подразумевается, что НАТО наделено безраздельными полномочиями. Такие полномочия были у нас в Боснии, в определенной степени в Косово – но их нет в Афганистане. Борьбу там возглавляют афганцы, все принадлежит афганцам. Это означает, что основной акцент делается не на то, что может сделать именно НАТО

– НАТО способствует мотивации усилий внутри самого Афганистана, поддерживает эти усилия. Речь идет о все более активной подготовке афганской армии, о помощи Афганистану в выработке собственной политики, о самостоятельной организации и самостоятельном проведении операций на территории Афганистана. Таким образом, заслуга в повышении уровня безопасности в стране принадлежит не только НАТО -мы, безусловно, не будем присутствовать в Афганистане вечно, ­но и самому афганскому правительству.

Разумеется, когда вы отправляетесь в места, где культура совершенно иная и сильно отличается от ваших стран – как в Афганистане, -следует, скажем, для проведения проверок в домах, привлекать местное население. Оно решит эту задачу лучше, чем западные войска, которые не говорят на местном языке. Это очевидно. Чувствительность к вопросам культурного свойства играет все более важную роль. Надо делать все необходимое для более активного привлечения местных ресурсов, а не делать все самим.

Лоренс Аравийский, большой специалист в этих вопросах, известен, в частности. Таким изречением: «будет лучше, если они все сделают сами, ошибутся и научатся на ошибках, чем мы все отлично сделаем вместо них». Я с этим полностью согласен. Поэтому нам следует стремиться к равновесию усилий, которые предпринимаем мы и сами афганцы.

Наконец, распределение нагрузки. Участие НАТО в опасных операциях, далеко от Европы, возрастает, и начинает происходить то, чего не было на Балканах. Например, гибнут наши люди. Мы потеряли немало солдат. Скажем, в Канаде есть погибшие среди военных впервые со времен Второй мировой войны. Надо сказать, что пока, вопреки ожидаемой реакции со стороны граждан, когда эти действия только начались, общественное мнение реагирует на потери с удивительным пониманием. Люди не выходят на массовые демонстрации с лозунгами «верните ребят домой». Они понимают, что это необходимо, что эта миссия – не чье-то произвольное решение, она продиктована необходимостью, что от нее зависит наша собственная безопасность – но при этом самым очевидным образом возрастают требования к нашему Альянсу, и нагрузку на страны следует распределять более равномерно. Более равномерно надо распределять потери. Невозможно дать научное определение того, что представляет собой равномерное распределение нагрузки: у разных стран – разные войска, разная численность населения, разные возможности. Допустим, Германия отрядила для миссии на севере 3500 военнослужащих, а другая страна участвует в южной операции, но численность войск меньше – эквивалентны ли затраты, можно ли ставить знак равенства? Та и другая работа должна быть выполнена. Поэтому тут не так легко оценить, кто в какой мере использует свои возможности.

В то же время вы знаете, что министр обороны США Боб Гейтс говорит о двухъярусном союзе (...)

– с одной стороны это те, кто могут и способны выполнять сложную задачу, а с другой – те, кто к этому не готовы. Мы должны затратить время на то, чтобы повысить у второй группы стран мотивацию, стимулировать их к тому, чтобы они повысили уровень своей готовности. И тогда – не сразу, но со временем – они смогут брать на себя выполнение все более сложных задач. Входящая в НАТО страна X с более легким сердцем пошлет свои войска для участия в опасной миссии, если будет знать – через полгода на замену придут войска из страны Y, а войска Х будут переброшены куда-то еще, будет процесс ротации. Хуже всего, когда ad infinitum, страна-союзник оказывается в положении «застрявшей» в той или иной миссии , потому что, если так можно выразиться, на горизонте не видно кавалерии – не прибывает замена или подкрепление. Поэтому необходима дискуссия о распределении нагрузки, мы также должны активнее стимулировать страны, нуждающиеся в лучшей подготовке для выполнения более сложных задач.

Теперь давайте посмотрим вперед: что представляют собой наши задачи в более долгосрочном плане, исходя из тех новых обязанностей, которые мы на себя взяли. Мы все больше и больше времени затрачиваем на ведение сложных операций, подобных операции в Афганистане, но необходимо решать и другие политические вопросы в рамках Альянса, уделять им время и внимание – это очевидно. Конечно же, Афганистан сегодня – наша важнейшая и самая ответственная задача, от ее успешного решения зависит вера в нас. Но все дело в том, что это -не единственная проблема в сфере международной безопасности. Задач, требующих нашего внимания, хватает: изменения климата, энергетическая безопасность, кибер-атаки, распространение ядерного оружия. И Брюсселю на все нужно время, чтобы осуществлять необходимый политический контроль при решении этих задач. Мы не можем завязнуть в Афганистане до такой степени, что не останется времени для других вопросов. Мы не можем быть Альянсом, который решает только одну задачу. Жизнь сложна и многообразна, и мы должны управлять ею на всех рубежах. Речь здесь идет о правильном распределении времени при решении политических вопросов. Я совершенно не имею в виду, что от каких-то наших функций мы должны отказаться. Я говорю о перераспределении полномочий между Брюсселем и политическими консультантами, представителями и генералами на местах. У нас просто нет времени на то, чтобы осуществлять микроуправление Афганистаном из Брюсселя.

Это важное обстоятельство. Существует множество вопросов, решение которых входит в компетенцию такой организации в сфере безопасности, как НАТО. Второй момент политического свойства: НАТО не может держать большие военные контингенты в Афганистане или Косово и играть, таким образом, определяющую роль в будущем этих стран – при этом не участвовать в соответствующем политическом процессе. Мы не можем просто предоставлять войска и не иметь права на участие в переговорах по поводу будущего такой страны. Мы тоже заинтересованная сторона, мы тоже действуем на политической арене, мы тоже должны принимать участие во всех консультациях, на основе которых в конечном итоге будет определяться дальнейшее развитие страны. Думаю, в этом вопросе мы достигли заметных результатов. По Косово мы входим в контактную группу, квинтет, которая занимается планами на будущее, по Афганистану нас приглашают участвовать в конференциях, подобных парижской, где разрабатываются долгосрочные планы развития страны. Это также очень важно. А мы, в свою очередь, приглашаем ООН и ЕС на наши конференции по вопросам безопасности, чтобы и мы могли присутствовать на их конференциях, где будут обсуждаться другие аспекты той же проблемы. Это и есть комплексный подход.

Это два соображения из политической сферы. Что касается сферы военной, на основе операций последнего времени мы сделали очевидный вывод: чтобы добиться успеха, нужна военная мощь. Нынешняя статистика рисует достаточно тревожную картину: в Европе и США официальная численность армейских подразделений составляет 2 миллиона человек, но НАТО очень трудно найти более 50000 военнослужащих для отправки в Афганистан, а Европейскому Союзу не менее трудно найти более 5000 военных для отправки в Центральную Африку, в Чад. Это наши предельные показатели. Почему так происходит, если в нашем распоряжении войска численностью свыше 2 миллионов? Нам говорят, что из этих двух миллионов всего двести тысяч – процент можете посчитать после занятий – как говорится, «пригодны для использования», то есть, реально оснащены, подготовлены и готовы к переброске. Это военные, которые не сидят в офисах и тому подобных местах. Поэтому нам нужно лучше «проектировать» именно те подразделения, которые можно использовать на практике. Вы же не будете покупать машину, у которой крутятся только два колеса, а два других закреплены неподвижно? Так и в нашем Альянсе – за этим процессом нужно следить. Интересно, что входящие в НАТО страны сами же и говорят, что их армии можно использовать только на 40%, и именно на эту цифру может рассчитывать НАТО. Вас же не устроит профессор, использовать которого можно только на 40%? Мы должны быть более требовательны к входящим в Альянс странам.

Получается, что деньги вкладываются большие, а военный контингент, которым можно распоряжаться, невелик.

Второй вопрос – всевозможные оговорки и ограничения. Допустим, в твоем распоряжении контингент в 40000 человек. Собственно говоря, чем у тебя меньше людей, тем важнее использовать их с максимальной гибкостью. Тебе вверяется войско в 40000 человек, и для тебя очень важно, чтобы люди были готовы выполнить все задачи, которые ты поставишь перед ними в Афганистане. И вот разные страны вводят для своих военных контингентов разные ограничения: «туда не ходить, сюда не ходить». И командующий силами НАТО оказывается в сложном положении. Министр иностранных дел Польши Радек Сикорски как-то сказал: «Тот, кто отдает безоговорочно, отдает дважды». И очень важно для нас сделать все, чтобы подобные ограничения на наши подразделения не распространялись.

Наконец, необходимо более тщательно изучать вот какой вопрос: как мы приобретаем снаряжение, которое ни одна страна – может быть, за исключением Соединенных Штатов – не может приобрести индивидуально: тяжелые транспортные самолеты, современные вертолеты, нужные всем коммуникационные устройства. То есть речь здесь неизбежно идет о совместном финансировании. Если знаешь, что будет какое-то совместное финансирование, развернуть войска в Афганистане гораздо легче. В частности, финансирование того, чем будут пользоваться все. Например, я еду в Афганистан и строю там здание штаб-квартиры, которое простоит десять лет – но я уеду оттуда через полгода. Так вот, справедливо ли, что это здание строится целиком на мои деньги, а потом становится собственностью Альянса? Нет. От старого принципа «кому выпало, тот и платит», видимо, пора отказаться. Это означает, что страны, которые согласились участвовать в миссии, не только развертывают свои войска, но и оказывают финансовую поддержку. Понятно, что продвинуть это предложение будет не просто.

Вот еще какое замечание необходимо сделать. НАТО показало, что способно решать самые честолюбивые задачи, но наши возможности по развертыванию, увы, не безграничны. Я уже говорил, что у нас сейчас развернуты почти все наличные ресурсы, будь-то миссия ЕС, ООН или НАТО. И мы готовы помочь странам, которые хотят сделать свою армию более эффективной. В настоящее время у нас складываются интересные взаимоотношения с Африканским союзом, мы помогаем ему с подготовкой резервистов – учебой, логистикой, оснащением, разработкой командных структур. Многое из того, что находится в нашем распоряжении, можно использовать не просто для работы с гражданскими организациями в ходе миротворческих миссий – возможно сотрудничество с развивающимися организациями в сфере безопасности в разных точках земного шара, укрепление этих организаций. Чем больше мы помогаем другим становиться на ноги, тем меньше вероятность того, что всю работу придется делать нам самим. Мне кажется, что роль НАТО, как учителя, в будущем станет не менее важной, чем роль делателя. В свое время Джордж Бернард Шоу, посмеиваясь над моей любимой профессией – профессией преподавателя, сказал: «Те, кто могут делать – делают, а кто не могут – учат». Это не справедливо. Я считаю, что если ты умеешь учить, делать что-то в будущем тебе будет только легче.

Большое спасибо – и теперь я готов отражать ваши коварные стрелы вопросов.

В1: Яв 1991-92 году работал в Югославии, и меня поразила некая, как я ее назвал, «институциональная модель». Дипломаты бегали между Европейским Союзом, Западноевропейским Союзом, с которым в те времена тоже надо было считаться… НАТО… ООН… И было совершенно непонятно, что в данную минуту происходит, потому что все носились из одного места в другое. Есть ли сейчас изменения к лучшему? Или беготня как была, так и осталась? Это первый вопрос. Второй вопрос – по Афганистану, по восстановительным бригадам в провинциях. Их много критикуют за неразбериху и путаницу: непонятно, за что отвечают военные, за что -гражданские. Как, на ваш взгляд, идет эта работа, верна ли формула, а если нет, какие шаги необходимо предпринять?

46:51

ДШ: Спасибо за вопросы. Я с вами согласен. Подобная институциональность там была. Отчасти, как мне кажется, намеренно. Я имею в виду, что иногда страны просто не хотят взять на себя инициативу в решении проблемы, хотя в своих заявлениях они, само собой, говорят о смелых намерениях, но в реальности у них нет политической воли, чтобы взять быка за рога и возглавить движение. Как снять с себя груз обязательств? Самый простой способ: сказать, что этим вопросом занимается организация Х, и вы хотите подождать, пока в этой организации возникнет консенсус, а уж потом вы будете действовать. Такая позиция, откровенно говоря, превращается в некое стратегическое алиби. С другой стороны, если у страны или группы стран есть политическая воля на совершение каких-то действий, тогда и распределить обязанности между разными организациями гораздо легче.

Все мы представляем организации, часто международные, если не в этой жизни, то в другой – и необходимо понимать, что такая международная организация действует исходя из совокупности политической воли – или ее отсутствия – входящих в нее стран. У международных организаций, по сути, собственной жизни нет. В большой степени они -инструменты, которые позволяют как следует упаковать договоренности между гражданскими и военными структурами, чтобы дело пошло, но движущей силой является политическая воля отдельных стран.

В конечном счете, эта воля возникла. И когда, например, мы приступили к воздушной кампании в Косово, мы хорошо помнили уроки Боснии. Нельзя сказать, что все было идеально – идеально не бывает никогда. Но мы вмешались на раннем этапе конфликта, не стали отделываться пустыми угрозами, как раньше, когда реального намерения действовать не было, не было ключа к решению проблемы. А в Косово была иерархическая цепочка, и переговоры не велись бесконечно, а проводились в отведенные для них сроки. Была трансатлантическая готовность действовать вместе, американцы вели воздушную кампанию, европейцы и американцы проводили совместные наземные операции. Многие уроки прошлого пошли на пользу, в конечном счете, именно поэтому мы смогли действовать в Косово более успешно, чем в Боснии. Хотя и не всегда, как я уже сказал, все шло по плану.

Ваш второй вопрос – по восстановительным бригадам в провинциях. Они не призваны заменить собой нормальное развитие строительства в стране на постоянной основе. Эти временные структуры восполняют существующий пробел. На последнем саммите НАТО в Бухаресте мы обсуждали нашу стратегию по Афганистану, и было сказано, что эти бригады надо передать самим афганцам – в конце концов, эти бригады работают в той части страны, где постоянное военное присутствие для поддержания безопасности не требуется. Думаю, это правильное решение, хотя, возможно, мы создадим другие бригады, скажем, на юге или востоке страны, где дела со строительством обстоят неважно.

Важно иметь в виду и вот что: в Альянсе каждая из 26 стран добровольно берет на себя выполнение той или иной задачи и, соответственно, привносит элементы своей национальной культуры, свои национальные средства. Вклад одной страны носит более военный характер, вклад другой – более гражданский, кто-то задействует для общего дела значительные активы, кто-то – активы поменьше. Метод стрижки под общую гребенку не используется. Потому что при подобном методе некоторые наши союзники просто не смогут реализовать свои предложения и откажутся от них.

Еще один ключевой момент заключается в том, что необходимо более тесное взаимодействие между военными и гражданскими структурами в своих странах. К примеру, Джордж Робертсон, бывший генеральный секретарь НАТО, столкнулся с этой проблемой, когда мы впервые вошли в Афганистан. Как бывший министр обороны Великобритании, он сказал представителям агентства по развитию за рубежом: смотрите, мы в Афганистане, пожалуйста, поддержите нас. А агентство отвечает: нет, мы для армии не работаем, мы независимая государственная структура. Афганистан среди наших приоритетов не числится, у нас другие интересы в другом месте.

То есть даже внутри одной страны одному ведомству было трудно уговорить другое установить партнерские отношения. Другими словами, если мы хотим что-то отладить в международной организации, для начала необходима слаженность на уровне правительств отдельных стран. Например, недавно очень интересная ситуация возникла в Соединенных Штатах, когда Пентагон сказал: знаете, у нас слишком много денег (от Пентагона такое услышишь не часто), и мы хотели бы часть передать Госдепартаменту на восстановительные работы, которыми мы сами заниматься не можем. Конгресс ответил: извините, но есть определенный порядок, и так распорядиться средствами нельзя. Военные деньги – это военные деньги, израсходовать их можно только на нужды армии. Ваш бюджет превышает пятьсот миллиардов долларов в год, а годовой бюджет Госдепартамента, в чьем ведении эти работы, равен 8 миллиардам долларов.

Я представляю НАТО, поэтому буду осторожен в выражениях, но мне кажется, что нам нужно внутреннее равновесие в плане финансирования военной деятельности, распределения массированных военных инвестиций, а правительства отдельных стран должны искать добровольцев для финансирования гражданской деятельности.

В2: Здравствуйте, меня очень интересует роль НАТО в будущем, как НАТО планирует развиваться. Вы сказали, что НАТО не должно быть структурой, которая занимается одним вопросом. Вы также упомянули изменение климата и энергетическую безопасность. Можете рассказать подробнее, какова будет роль НАТО в поддержании энергетической безопасности?

ДШ: Вопросы энергетической безопасности мы изучаем достаточно давно. Безусловно, все эти новые задачи чрезвычайно сложны, потому что они валятся на тебя со всех сторон. Решить все вопросы НАТО просто не в состоянии. В контексте нынешней энергетической безопасности можно говорить о проекте Европейского Союза -прокладки трубопровода NABUCCO – чтобы в большей степени стать энергетически независимыми. Можно говорить о снижении потребления и, соответственно, использовании меньшего количества энергии, что позволит как-то решить проблему узких мест. Можно говорить о солидарности в кризисные времена – если у одной страны возникает какая-то нехватка, возможны поставки из другого источника. Можно говорить о барьерах на пути рыночных монополий. Тем здесь много. Понятное дело, в этой сфере принимается много решений торгово-экономического свойства, никак не связанных с деятельностью НАТО. Но на другой стороне спектра есть зона, где участие военных в целом и НАТО в частности может оказаться полезным. Простой пример – мировой кризис. Огромное количество мировых запасов нефти транспортируется через всего несколько перевалочных пунктов. Например, 40% мировых запасов нефти проходит через пролив Хормуз. И вот если эти перевалочные пункты закрыть во время кризиса, это мгновенно скажется на цене барреля нефти, который уже сейчас стоит 120 долларов.

Поэтому необходимо планирование на случай возникновения кризисных обстоятельств, необходимо защищать критические инфраструктуры. Все больше нефти и природного газа добывается не на суше, а в открытом море. Одной стране очень трудно эффективно патрулировать морские просторы и защищаться от природных катаклизмов, нападений террористов и прочих напастей.

Нельзя забывать и о том, что энергию теперь транспортируют на большие расстояния. Еще несколько лет тому назад Америка почти все свою нефть получала с Аляски и из Техаса, объем импорта был невелик. Сегодня Соединенные Штаты много нефти покупают у Нигерии. Китайцы много нефти берут у Судана. Другими словами, мы пользуемся все более и более отдаленными источниками энергии, а это означает, что постоянно возрастает роль транспорта. А здесь свои риски катастроф, несчастных случаев, действий террористов.

В этой связи НАТО нужно четко определить спектр задач, в решении которых эта организация вполне компетентна: охрана, обмен передовым опытом. Большой интерес представляет также диалог с партнерами – не обязательно теми партнерами, которые участвуют в наших операциях. Таких партнеров много, это страны Персидского залива, страны Магриба, конечно же, Россия, страны Центральной Азии – крупнейшие производители нефти. В ходе этого диалога важно выявить тенденции на будущее, объемы поставок, потенциальные риски.

Мы, конечно, не должны кидаться в этот омут с головой и считать себя эдакой панацеей. Мол, НАТОцея решит все проблемы. Увы, это не так. Да, мы не можем взять на себя все, но это не значит, что мы не должны брать на себя вообще ничего или думать, что нам нечего внести в общее дело (...).

В3: Вы упомянули региональную безопасность в рамках Африканского союза – считаете ли вы, что подобная инициатива жизненна в контексте нынешней политической обстановки в Африке? И как эта безопасность сопрягается с политической обстановкой в Европе?

ДШ: В последние годы все чаще сталкиваешься с важнейшим, на мой взгляд, новшеством: люди, которые в свое время были разделены идеологической пропастью, проявляют все большую готовность говорить друг с другом. В определенной степени это применимо и к НАТО, ик Европейскому Союзу. Многие организации в течение ряда лет действовали в совершенно разных сферах и никогда не соприкасались, и вот теперь они проявляют друг к другу взаимный интерес, точки соприкосновения появились. Они пересекаются чаще и чаще. И на практике учатся работать вместе.

Поразительно, что такая организация, как Африканский союз, еще несколько лет назад смотревшая на НАТО, как на олицетворение очень Холодной войны, сегодня с готовностью обращается к нам и говорит: да, конечно, вы – Запад, но мы можем вести с вами диалог, готовы ли вы прийти нам на помощь? Три года назад представители Африканского союза обратились к нам с просьбой помочь с развертыванием их миротворческих структур AMIS-1 AMIS-2 в Дарфуре, при этом Африканский союз дал нам понять, что речь не идет о развертывании на их территории миротворческих подразделений НАТО. Африканцы сами будут решать проблемы Африки, присутствия западных войск не требуется. Мы должны обозначить лишь свое политическое присутствие, помочь им с транспортом, логистикой – это их вполне устроит. Мы создали специальную группу, которая осуществляла транспортную поддержку с воздуха, и три года, пока эта миссия не перешла в ведение ООН, мы занимались перевозкой подразделений из разных стран Африки в Судан. Потом Африканский союз спросил: а другая помощь с вашей стороны возможна? По подготовке наших солдат, по умению работать с картами, по созданию оперативных штабов?

Сейчас мы работаем с африканскими резервистами – это африканская миротворческая структура, находящаяся в состоянии постоянной боеготовности, мы используем опыт, наработанный во время подготовки многонациональных подразделений. Я думаю, по этому проекту у НАТО хорошие перспективы. Мы не собираемся ничего навязывать Африканскому союзу, это очень чувствительная сфера, тут надо проявить уважение. Но сами они чрезвычайно прагматичны, в переговорах с нами их активно поддерживает ООН, эту инициативу очень продвигал еще бывший генеральный секретарь африканец ООН Кофи Аннан. Повторюсь: в наших интересах сделать так, чтобы африканцы действовали самостоятельно и с максимальной эффективностью.

Нам также предлагали транспортировать их войска в Сомалию, но пока дальше предложений дело не пошло. Что касается вашего вопроса о Европе, вы правы. Европейский союз также реализует свои программы в Африке, и важно не дублировать действия друг друга, не разбазаривать ресурсы. Важно, чтобы НАТО и ЕС не конкурировали друг с другом, не занимались одним и тем же, а действовали в контексте хорошего распределения труда.

В4: Я хотел спросить вот что: за долгие годы европейцам удалось сплотиться, объединить свои усилия, а Африканский союз, как мне кажется – организация летучая, лидеров разных стран она не объединяет. Будет ли она стремиться к сплочению, объединению своих лидеров? Создание натовской миссии, конечно же, требует много времени. Как вы считаете, удастся ли Африканскому союзу добиться сплоченности?

ДШ: Думаю, мы должны помочь им добиться успеха. Есть такая фраза: «нет ничего успешнее успеха». И их успех, несомненно – в наших интересах. Если Африканский союз будет развиваться успешно, он перерастет в организацию, способную вести антикризисное управление. Такой организации будут с большей охотой помогать, у нее появится уверенность в том, что она сама способна решить многие вопросы. Если угодно, в этом вопросе мы не можем себе позволить неудачу. Особенно с их первой миссией – Дарфуром, которую они сейчас передали в ведение ООН, потому что для выполнения этой задачи нужен более основательный контингент, и ООН способна действовать более результативно, чем сами африканцы.

Но при этом мы не должны их просто заменять – это было бы ошибкой. Мы не можем сказать, подвиньтесь в сторонку, мы это сделаем сами – политически такой подход неприемлем, за ним будет стоять неверный посыл. С другой стороны, наше с ними общение должно быть вполне откровенным – чтобы они видели и понимали свои ошибки. Их проблемы не уникальны, откровенно говоря, они встречаются часто: солдаты есть, а коммуникаций, вертолетов нет, войско малоподвижно. Вы посылаете 6000 африканских солдат в Дарфур, а они, по сути дела, лишены всякой маневренности, не способны передвигаться – в итоге им очень трудно сдерживать насилие. И в наших интересах оснастить их всем необходимым – вертолетами, разведкой, вспомогательным снаряжением – и помочь добиться успеха. Мне кажется, что, в определенной степени, будущее мира – за региональными организациями в сфере безопасности, которые работают в одной упряжке с ООН, но способны нести ответственность за происходящее напрямую.

Хочу еще раз вас поблагодарить, за окном ярко светит солнце, через несколько недель я к вам приеду и выступлю с третьей лекцией, очень надеюсь, что мы с вами по этому поводу снова встретимся.